«Цензура – вещь страшная. К счастью, я никогда не работал журналистом в Узбекистане»

Журналист узбекской службы BBC Ибрат Сафо о профессии, об узбекских СМИ и современном Узбекистане

Некогда опальный журналист BBC Ибрат Сафо о профессии, об узбекских СМИ и о современном Узбекистане.

Citizen: Как вы начали свою журналистскую карьеру? Если не ошибаюсь, вы не журналист по образованию.

Ибрат: Я юрист-международник. Журналистика меня всегда интересовала. Даже в школе я всегда хотел что-то оценить, дать свое мнение или провести анализ. И все-таки прошел путь юриста-международника, потому что меня влекли путешествия, думал, что, получив такое образование, смогу работать где-нибудь в Африке, Азии, Латинской Америке или ООН. Когда оканчивал университет, сомневался в правильности своего выбора: международные соглашения тогда работали плохо, всюду нарушались резолюции ООН. Как раз в то время США воевали с Афганистаном, потом был Ирак, и я перестал быть идеалистом.

Затем попробовал себя как переводчик с туркменского на английский. Туркменским языком я владею только из-за того, что родился на границе с Туркменией. В детстве была возможность смотреть телевизионные передачи на их языке. В BBC требовался переводчик с туркменского языка, и тогда я не мог предположить, что эта служба свяжет меня с журналистикой. Когда появилась вакансия журналиста в Лондоне, подал резюме. К своему удивлению, я прошел конкурс, хотя одновременно со мной заявки подавали журналисты с 20-летним стажем, которых видел по телевизору еще в детстве. Я получил это место, потому что организации требовались молодые кадры со свежими взглядами, современным мировоззрением, которые смогли бы привлечь молодую публику. Я смог дать им неплохие идеи, которые черпал в студенческие годы в Лондоне, слушая BBC Radio-1. В основном радиостанция передавала музыку, но в то же время они глубоко освещали острые проблемы молодежи. На отборочном туре в своем тесте я написал об этом, что, видимо, им и понравилось. Затем у меня было собеседование, и я получил место прямо в Лондоне в 2003 году.

— Вы являетесь одним из самых узнаваемых репортеров и журналистов узбекской службы ВВС и довольно популярны среди населения. За годы своей деятельности приходилось ли вам выходить за пределы журналистики и выступать как обычный человек, который борется с несправедливостью? 

— В свое время я ушел от идеализма к реализму. Мне нравится, как ВВС учит общечеловеческим ценностям: защищать права, говорить правду, использовать факты. Они вводили нас в ремесло на интересных тренингах. Когда начал работать, люди обращались в ВВС за помощью. Приходилось объяснять, что я как журналист не могу судиться за них, давать им деньги, искать для них какие-то документы. Я могу только осветить проблему, и не факт, что она решится. Являясь журналистом, работаю не с 9 до 19, а 24/7. Сидя дома, могу общаться с людьми, находящимися где-то очень далеко. И это тоже часть моей работы. Многие люди начинают думать, что я их защитник, адвокат. Где-то они могут солгать, исказить действительность, но я все равно нахожу правду, у которой всегда две стороны. Однако в Узбекистане часто ущемляются права людей. И это стоит честно признать. Такие истории нелегко копать, будучи в Лондоне и имея только телефон.

Весной ко мне обратилась женщина из Каттакургана. В июле 2016 года она устроила акт самосожжения. Я видел эти фотографии: 70 % ее тела было в шрамах. Ее обвиняли в большой задолженности за газ, хотя она доказала обратное множеством справок и письмом из прокуратуры. Судебные исполнители не оставляли ее в покое: забрасывали извещениями, хотели забрать ее мужа, унижали женщину. В результате у нее произошел нервный срыв.

Прошло уже два года. Был суд: одного человека оштрафовали, а имя служащего, что беспрестанно терроризировал ее, даже не фигурировало. Я нашел этого человека. Он работает юристом. Имея сведения той женщины, ответы этого мужчины (он говорил, что она сожгла себя без его участия), я понял, что юрист действовал вне своих полномочий и шантажировал ее. Женщина в течение двух лет обращалась во всевозможные инстанции, но за ее права не вступились. Она прислала мне фотографии, все документы и письма. На следующий день после моего репортажа прокурор Каттакургана и председатель Комитета по правам женщин пришли к ней домой с обещанием помочь. Зато дали справку о задолженности государства в пользу женщины. На самом деле она вносила предоплату за газ.

Вот такая несправедливость: замужнюю женщину с двумя детьми довели до такого состояния, и никто не понес за это наказание. Она очень меня благодарит, но это моя работа. Как человек я испытываю к ней большое сострадание. И все же я не имел право руководствоваться только ее видением, нужно было видение оппонента.

— Какую функцию выполняет журналист в обществе? Что им движет, какой мотив?

— Журналисты, конечно, бывают разные. Но если говорить о журналистике, в которой работаю я, наша задача – способствовать диалогу между властью и народом. Я считаю, мы говорим от имени народа. Власть тоже может говорить от имени народа, руководствуясь тем, что их избрали. Но мы утверждаем: «Мы вас избрали! И у нас есть право задать вам любой вопрос, контролировать вашу работу, расход бюджета». Они должны считаться. Но этого не было при Союзе, нет сейчас. Мы не привыкли к тому, чтобы власть работала на людей. Этого нет и в России. Но мы должны привыкнуть к служению власти народу. Когда мы спрашиваем власть, мы не выступаем против родины. В правительстве сидят обычные смертные люди, как мы. Понимаете, задавая вопросы и интересуясь, мы таким образом, даем правительству знать свои функции, чтобы люди на верху не чувствовали вседозволенность, не чувствовали себя безнаказанными.

— Как вы оцениваете нынешнее состояние журналистики в Узбекистане?

— Я, конечно, рад, что есть какие-то сдвиги после избрания Шавката Мирзиёева. Появились блогеры, открылись некоторые ранее запрещенные сайты. Но мне кажется, ситуация сейчас обратная: когда в течение десяти дней не работал "Kun.uz", никто не высказался о том, что происходит на самом деле. Говорили о техническом сбое. Но я думаю, что мои коллеги находятся здесь под прессингом. В одном местном агентстве у меня работает коллега, чьи статьи исчезают после публикации. Кто-то в министерстве, значимой компании, чьи-нибудь знакомые не одобрили несколько материалов, из-за чего их пришлось удалить. Поэтому я думаю, что узбекская журналистика на ранней стадии развития. Нужно дать возможность авторитетным мировым СМИ работать в Узбекистане, чтобы была конкуренция. ВВС все равно отличается от местных изданий. Мы пишем так, как пытаются здесь, уже лет 20. Мы можем дать новый опыт, новые знания и навыки.

Существует понятие журналистской солидарности, когда сотрудники разных агентств сотрудничают между собой. Были случаи, когда журналисты из Узбекистана, не имея возможности опубликовать статью здесь, просили об этом нас. Мы брались за изучение ситуации, потому что местные кадры боялись. Этот страх должен исчезнуть, и тогда можно будет сказать, что в Узбекистане есть пресса. Страх и цензура никуда не приведут.

— В случаях нарушения прав условного журналиста в Британии, проявляется ли какая-то профессиональная этика и солидарность среди коллег из других изданий? Существует ли у нас такая практика или о ней еще рано говорить?

— Во всем мире, где существует независимая пресса, этот принцип работает очень хорошо. Например, в 2011 году корреспондента ВВС в Таджикистане Урунбоя Усманова незаконно арестовали, пытали и посадили. В Лондоне журналисты всех агентств протестовали, митинговали у здания посольства с требованием освободить Урунбоя. Эта солидарность сейчас чувствуется здесь. Потому что о деле Бобомурода Абдуллаева хорошо писали "Газета.uz" и "Kun.uz". В Узбекистане журналисты общаются и поддерживают друг друга, контактируют с нами. Это хорошо. Солидарность есть и должна быть.

— Что страшнее для журналиста, цензура или самоцензура? Какие есть границы у этих явлений?

— Я думаю, если человек работает под цензурой или самоцензурой, то смысла работать нет. Значит, информация не правдивая. Тогда зачем освещать ложь или ситуацию не до конца? Есть какие-то моменты, которые необходимо соблюдать, обсуждать с редактором. Есть принципы журналистики: объективность, наличие как минимум двух источников и так далее. Но такой регламент, как цензура не является журналистикой. Есть журналисты, работающие в сфере развлечений, где такие вещи могут быть простительны. Но новостной агент не имеет права искажать факты и события. Цензура — вещь страшная. К счастью, я никогда не работал журналистом в Узбекистане. Но, к сожалению, я знаю, что это такое, потому что всю жизнь работал в журналистике по Узбекистану. Нас здесь никто не публиковал, нам не давали интервью, нас клеймили.

Но я думаю, что в правительстве есть люди, которые видят информацию иначе. Они понимают, что ВВС не делает ничего плохого, лишь пишет о том, что есть. Правдиво изложенные события не поддаются оценочному суждению. Если я напишу об открытии новой школы в Узбекистане, вряд ли кого-то зацепит такая новость. Люди интересуются в основном негативными происшествиями. Хотя не только негативными, но и любопытными. Одно из самых популярных видео в ВВС — это интервью с трансгендером из Узбекистана. Это очень интересная личность, о которой можно снять фильм. У нее тяжелое насыщенное прошлое: она родилась в Фергане мальчиком, прошла через проституцию и покушение на свою жизнь, но в итоге справилась. Люди ее проклинали, но смотрели. Нас спрашивают, почему мы не освещаем позитивные события? Это неправда, мы освещаем, но никто не смотрит. Мы тоже должны считаться с интересами публики. Мы имеем прямой контакт с нашими зрителями, которые пишут, о чем они хотят узнать и что они думают о ВВС. Когда-то я работал радиожурналистом, и в то время не было возможности знать о желаниях публики.

Интернет и социальные сети создают инфоповоды, причины и тон во всем мире. Разумеется, не полностью. Ведь одна из задач прессы — образование. Не нравоучения, а подача пищи для размышлений, новой информации. Но в то же время мы должны давать то, что публика хочет. А больше всего люди хотят читать о религии и сексе, как бы парадоксально это ни звучало. Если секс стоит в заголовке, то читаемость увеличивается в разы. 

— Многие узбекские информационные агентства, работающие за рубежом, вызывают большой интерес и доверие у узбекского населения. С чем это по-вашему связано?

— Я думаю, люди знают, что мы, находясь заграницей, можем говорить открыто. Когда говорю, что не нужно работать с цензурой, не хочу выглядеть бесчувственным. Я понимаю, что мои коллеги работают в таких условиях. А зарубежные СМИ могут освещать действительность.

— При этом многие люди стали доверять и внутренним медиа, перестали выступать анонимно. Разве это не успех?

— Конечно, это успех. Сегодня журналисты очень осторожно начинают двигать границы, нащупывая стоп-линию. Они еще попробуют пойти дальше. Мне нравится, как это делает "Газета.uz". Но это все-таки мелочи. Это тоже очень важно, но их движения находятся под пристальным наблюдением высших инстанций. А мы можем говорить о деле Гульнары, высокопоставленных чиновниках. Журналисты Узбекистана боятся, не могут написать о насущном. Хотя народ должен знать.

Я брал интервью у Лолы Каримовой, у Ислама Каримова - внука первого президента, и мы освещали, что на самом деле происходило в первой семье государства. А здесь все было преподнесено в идеальных оттенках.

Президент Мирзиёев заявляет, что он не хочет похвалы, он хочет правды. Но он должен не только говорить об этом, а создавать условия для журналистов. Должны быть специалисты, которые защищали бы журналистов. Говорить просто.

— Во многих постсоветских странах существует такая номинация «Лучший журналист года». Объективно ли существование подобных номинаций, и как определять лучших?

— Это есть во многих странах, в том числе и в Британии. Я могу говорить о практике Великобритании. Там выбирают тех журналистов, которые провели реальное расследование, чем вызвали большой общественный и политический резонанс. Журналистка The Daily Telegraph обнародовала то, что депутаты тратили большую часть бюджета на собственные удовольствия. После этого расследования все депутаты должны были отчитываться за любые расходы. Декларация существовала и без этого события, но ее никто не проверял. После публикации поменялись законы.

Журналист года становится таковым, потому что способствует серьезным изменениям в обществе. Это журналисты, день и ночь работающие ради своей профессии. Я не знаю, как это делается в Узбекистане, какие здесь критерии, поэтому не могу рассуждать.

— За прошедшие десятилетия много узбекских журналистов попали в тюрьму. По данным организации «Репортеры без границ» тюремный срок Мухаммеда Бекжана один из самых длительных среди журналистов мира, осужденных за профессиональную деятельность. Как общество и власть могут предотвратить такие события? Какие меры должны быть приняты?

— Если правительство реально заинтересовано в нашем «Буюк келажак» (великое будущее — прим. ред.), начало соответствующим действиям и условиям для журналистов должно быть положено уже сегодня. Я смотрю новости на узбекских каналах и понимаю, что СМИ все еще в упадке. Новости такие же лживо радостные, как и раньше. Без критики, без открытой аналитики, без свободы все равно ничего не изменится. И эти высокие слова о великом будущем так и останутся словами: великое будущее никогда не наступит.

В принципе, «Буюк келажак» может оказаться недалеко от нас, если благоприятный микроклимат для деятельности прессы будет законодательно создан и закреплен в ближайшее время. Мы сможем работать, когда появится реальная возможность открыто говорить о коррупции, о произволе правозащитных органов, чьи действия мы видим карательными, когда за ущемление прав журналистов будет наказание. В Узбекистане права человека считаются абстрактной концепцией. Спросите любого — у всех есть знакомые, чьи человеческие права были нарушены. Но наши люди даже не осознают этого, люди не знают, что закон должен их защищать.

Если говорить о Мухаммеде Бекжане, то его дело было тесно переплетено с работой его брата Мухаммада Салиха (Мухаммад Салих — лидер оппозиционной партии «Эрк» («Свобода») покинул Узбекистан в 1993 году — прим. ред.). Но есть множество журналистов, которые просто выполняли свою работу. Например, Салиджон Абдурахманов — политический узник из Нукуса. В 2008 году он был арестован по обвинению в попытке сбыта наркотиков. Хотя все международные организации, многие видные журналисты страны понимают, что дело было сфабриковано. Салиджон был осужден на 10 лет, освобожден в октябре 2017 года. Вышел весь измученный и больной. Такие случаи не должны повторяться. Почему водитель, насмерть сбивший человека, получает более мягкий приговор или не заключается в тюрьму вовсе, а журналист за свою работу сидит 10–20 лет. Это ужасно. Великое будущее начинается со свободы прессы. Преступник независимо от своего поста должен быть наказан. Все должны считаться с народом.

— Существуют ли общественные организации в Британии, которые представляют интересы журналистов, занимаются их защитой и безопасностью?

— Я член профсоюза National Union of Journalists уже 15 лет. Они на самом деле защищают меня. Если возникнут проблемы с руководством моей же организации, могу обратиться в NUJ. Они могут выступать в качестве моих адвокатов на встречах с моим начальством, где обсуждаем какую-либо проблему. Существует несколько подобных профсоюзов. В Британии они работают очень хорошо. Профсоюзы также защищают журналистов в перипетиях с властями. Хотя таких случаев очень мало. Власть обычно не вступает в конфликт с журналистом. В основном подобные стычки происходят внутри организации, например, по вопросам зарплаты или незаконного увольнения. Профсоюзы в Узбекистане, насколько я знаю, работают на стороне руководства, нежели граждан.

— В Узбекистане создан университет, который в скором времени станет единственным учебным заведением, выпускающим журналистов. Как обстоят дела с журналистским образованием в Британии? И в целом, как вы думаете, журналистами становятся или рождаются?

— Я не хочу обижать своих коллег, которые учились на факультете журналистики 4-5 лет, но все-таки считаю, что журналистами рождаются или журналистом может стать любой человек. У меня есть коллега — по образованию ядерщик. Но он оставил свою профессию, отдав предпочтение журналистике. Кто угодно может стать журналистом. Главное — уметь рассказывать, быть хорошим рассказчиком, уметь видеть нечто необычное в обычном. Замечать любые вещи вокруг себя, а также быть заинтересованным в людях. Ведь любой человек со своей жизнью — это уникальная книга. Если он не одарен этими качествами, то журналистом ему не стать.

Честно говоря, я не вижу никакого смысла в создании университета журналистики. На западе такого не встречал. Знаю, что есть курсы журналистики в любом университете. То есть я могу получать образование международного права, но посещать несколько лекций по журналистике. Есть профессиональные направления, но никто из моих знакомых, даже британцев, не имеет степени журналиста. Хотя многих коллег в Узбекистане это не касается.

Многое зависит от организации, в которую вы попадете. Например, ВВС изучает вас, учит этике интервью, объективности, справедливости. Когда я брал интервью у Ислама Каримова младшего, он спросил: «Почему вы все говорите только о моей маме? А как же Х, У и Z?». А потому что мы говорим об этой семье, и он сидит рядом. Если мы будем просто раскидываться именами, я должен буду найти этих людей и узнать их мнение, их обстоятельства. Я не могу просто взять и очернить человека в своем интервью. Поэтому чувство справедливости очень важно.

— Например, вы осветили насущную проблему, судьбу человека, историю, но ничего не изменилось. Опускаются ли у вас руки? Как вы с этим справляетесь?

— Если я уверен, что сделал все возможное, значит, моя совесть чиста. Я знаю, что могу действовать только в рамках своих полномочий и осветить ситуацию так, чтобы в будущем не сожалеть о недосказанном или поверхностном изучении. Поэтому копать нужно до конца. У нас есть случай, когда журналист задал один вопрос 13 раз, пока не получил ответ. Порой сам вопрос играет значительную роль, даже если ответ не был получен. Мне важно сделать свою работу. Если ничего не изменилось, то это нужно принять. Ведь мы журналисты, а не исполнительный орган.

— Какие у вас планы, связанные с Узбекистаном и вашей дальнейшей деятельностью? Хотите ли вернуться в Узбекистан?

— Я бы очень хотел здесь поработать. Обожаю Узбекистан. Посетил много регионов страны. Все-таки у нас такая интересная архитектура, музыка, культура и прошлое! И сейчас меня особенно интересует история. Я бы хотел изучить больше исторических тем, например, о репрессиях в начале века, в сталинские времена. Хотел бы поговорить с людьми, которые помнят об этом или с их детьми, потому что недорассказанные истории еще остались. Мы должны их знать.

Недавно я был в музее жертв репрессий, увидел столько нового, людей, чьи судьбы были разрушены. Это были наши лучшие умы, наша интеллигенция, добившаяся многого. Но в один момент их просто не стало, их уничтожили. Мы должны знать об этом не только ради дани уважения, но и чтобы не повторить прошлое. Мы должны узнавать, как эти люди существовали, что ими двигало. Чего хотел, например, Мунаввар Кары? Почему он открывал школы? Я получил книгу о студентах, женщинах и мужчинах, учившихся в Германии в 20-х годах прошлого века. Они не только учились, они выпускали журналы на узбекском языке, жили с любовью к своей родине.

Если сегодня мы едем учиться за рубеж, мы хотим уехать из Узбекистана и остаться за границей. Ученые, интеллигенция и обычные граждане того времени хотели реформировать систему образования, но они мешали тогдашнему режиму. Сейчас мы тоже живем во время перемен: открываются школы, новые университеты. Но чтобы это не было для вида и галочки, мы должны изучить прошлое. Когда мы узнаем о тех судьбах, у нашей молодежи может возникнуть чувство гордости. И я надеюсь, эта гордость не будет такой искусственной, как сейчас.

Оказывается, в Узбекистане есть конкурс патриотической песни. Я смотрел его. Ни одна песня не запоминается, потому что слова идут не от сердца. Удалось запомнить композиции Юлдуз Усмановой и Севары Назархан, которые на самом деле были отработаны хорошо. Остальные песни пишутся по необходимости, потому что артисты обязаны. Нельзя сказать, что в настоящее время узбеки — народ патриотичный. Нам нечем гордиться.

Если правительство создаст условия для повышения уровня жизни, устранения коррупции, развития бизнеса, роста рабочих мест, для становления справедливости, тогда будет повод для гордости. В Америке никто не заставляет граждан вешать национальный флаг. Такая инициатива исходит от самих американцев, потому что они гордятся своей страной. Похожая ситуация в Швеции. Для гордости должна быть почва, а у нас в школах учат писать сочинения на тему национального величия. Но никто в мире не знает об Узбекистане. В Лондоне я делал опрос «Do you know Uzbekistan?» («Вы слышали об Узбекистане?» - прим. ред.). Плачевное состояние. Люди даже не слышали, где находится Узбекистан. А здесь все твердили, что о нас узнал мир.

— Нас путали с Афганистаном и Пакистаном?

— Нет, нас вообще не знают. Хотя у нас есть потенциал: наша молодежь умная и трудолюбивая, мы отлично умеем делать бизнес даже в таких условиях — у нас есть все. Мы могли бы стать Сингапуром или Малайзией, только бы создали условия, перешли бы от слов к делу.

— Говоря об Узбекистане, необходимо признать, что у нас билингвистическая культура. Зачастую люди сравнивают, делают акцент и вешают клише на узбекскую журналистику и русскоязычные медиа. Уместно ли давать подобную оценку? Влияет ли язык на работу изданий и есть ли между ними разница?

— Можно сказать, что образовались два таких лагеря. Узбекоязычные читатели могут читать издания двух языков. А русскоязычная публика зачастую не может освоить материал на узбекском языке. И почему-то у них сформировался такой стереотип, что в узбекоязычной прессе ничего интересного нет. Нельзя давать такую оценку, если не можешь воспринимать информацию на узбекском языке. По-моему, на конкурсе блогеров узбекоязычных ребят несправедливо притесняли. Очень важные вопросы были подняты в блогах. Я был поражен интересным контентом Шукуржона Исломова.

Я не понимаю, каким сильным должен быть иммунитет или сопротивление у людей, родившихся в Узбекистане, чтобы не знать языка этой страны. Наверное, должен быть какой-то интерес к стране. Я объездил Англию и Испанию и изучаю их языки, культуру, музыку. Мне это нравится. Может быть, я оцениваю субъективно, но, на мой взгляд, узбекская культура настолько богата! Наша литература и музыка…

— Я думаю, что это все-таки частные случаи оценочного суждения. Со стороны узбекоязычных читателей тоже бывали нападки на русские издания. В силу языка сама журналистика представляет разные лагеря?

— Я думаю, да. Именно в силу языка. Мы должны открыто говорить об этом: люди стеснялись быть узбеками в советское время. Особенно в городах. Быть узбеком значило быть недочеловеком, второсортным. И это сохранилось. Присутствует стыд даже за собственную национальность. И повторюсь, это связано со сталинскими репрессиями. Уничтожали наших интеллектуалов, нашу культуру и историю.

Вообще я никогда не осуждаю историю. Это уже произошло, и поэтому мы никто, чтобы это осуждать. Мы должны только знать об этом, помнить это, чтобы не повторить. Нет, я не против Советского Союза — просто так сложилось. Но время все изменить уже настало. Мы можем собой гордиться: знать, кто мы, откуда мы. Национальная самоидентификация.

И я удивляюсь незнанию собственного языка. Многие мои русскоязычные друзья из Узбекистана начинают учить узбекский, интересоваться культурой, особенно за рубежом. И это очень здорово. Мы должны к этому вернуться. И тогда мы действительно будем заботиться друг о друге. А в настоящее время узбеки за рубежом не особо поддерживают связь между собой.

— Как сохранить гармоничное сосуществование наций? Может быть, на примере зарубежных стран вы расскажете о сохранении национального многообразия.

— Мультикультура — это большая и тяжелая тема для Франции или Великобритании. Например, могут ли мусульмане носить хиджаб в европейском обществе? Ответить на этот вопрос непросто. Узбеки вообще очень толерантный народ. Мне нравится видеть людей разной национальности в Узбекистане. Это украшает нас, нашу нацию. Мы должны уважать друг друга, обычаи и религии наших граждан, учить этому соседей. Я думаю, мы более способны в этом отношении, чем европейцы. На Пасху ваши знакомые христиане угощают вас, на Курбан Байрам вы угощаете их. У нас это работает.

Я рос в Хорезме. У меня были русские учителя, друзья. Они говорили по-узбекски, по-хорезмски. Мы давно смешаны. У нас нет ксенофобии. Есть отдельные бытовые случаи, но не массовые. Но я все-таки считаю, что должно быть уважение к языку, потому что это способствует сближению людей. Если бы я жил в Латинской Америке, не зная испанского языка и общаясь с узким кругом англоговорящих людей, я бы ничего не узнал о народе, об их быте.

Я разговаривал с бухарскими евреями, которые живут в Израиле. Они до сих пор приезжают в Узбекистан, чтобы узнать о жизни своих предков. Они очень живо и добро отзываются об истоках своего происхождения и бухарской культуре. Мне это нравится. Нравится тот факт, что в преимущественно мусульманской стране евреи проживали и процветали, сумели столько вложить в нашу культуру и искусство.

— Вы жалеете о чем-нибудь в своей жизни?

—Нет, я ни о чем не жалею. Мне нравится моя профессия и жизнь, моя страна, мои истоки. Просто мне хочется, чтобы «буюк келажак» настал скорее.


Не упустите самое важное! Подпишитесь на наш телеграм-канал!

Поделитесь с друзьями