"Я не живу в Узбекистане, но стараюсь показать миру нашу архаичную культуру"

Всемирно известный хореограф Олимджон Бекназаров о положении искусства в Узбекистане и современном Ташкенте.

Всемирно известный хореограф Олимджон Бекназаров о великом прошлом, плачевном настоящем и потерянном будущем узбекского танцевального искусства. 

— Что происходит с национальным узбекским танцем в XXI веке?

— За 25 лет мы потеряли школу узбекского танца и непосредственно сам танец. Все мы знаем, что на территории Узбекистана существуют хорезмская, бухарская и ферганская школы национального танца. В последние 10 лет я бью тревогу, пытаясь привлечь внимание к исчезновению этой культуры. Боюсь, что через лет 20 все мы забудем, что когда-то в Узбекистане существовали три родовых истока узбекского танца.

Я уверен, что за эту потерю несут ответственность педагоги и театры, хореографы и сами танцоры. Уже очень давно наши танцовщицы в своем большинстве ориентированы на свадьбы. Во многих постановках невозможно увидеть характер той или иной школы, потому что своими движениями танцовщица должна угодить пьяной публике. В танце стало много пошлости. В узбекском национальном танце были такие понятия, как «ибо», «хаё». Теперь их в танцах вообще нет.

Национальный узбекский костюм, который носят танцовщицы, тоже потерял свою прелесть, он уже не тот. Китайским ширпотребом сегодня пользуются повально. Да, в Узбекистане есть свои прекрасные ткани, но предпочтения отдаются дубайским, а также новомодным фасонам, головным уборам, искажающим красоту платья.

Все это по сути очень трагично. Я не понимаю, почему Министерство культуры и фонды, выделяющие субсидии, не обращают внимания на эти изменения, не следят за качеством. Я видел выступление девушки, чье лицо еще оставило на себе свадебную мимику. Мне показалось, что она только что прибежала со свадьбы. И это на сцене!

— Несмотря на воспевание национальной идентичности и попытки закрепить национальную идеологию, мы все равно видим откат и культурную деградацию. В чем причина?

— Раньше было три коллектива: «Бахор», «Шодлик» и «Лязги», которые держали уровень техники и танца как такового. А сейчас количество таких ансамблей выросло в разы. Все они маленькие, прочно связанные со свадьбами, поэтому их уровень упал. Когда-то крепкое трио, костяк национального танца Узбекистана объездил весь мир. Им рукоплескали в Штатах, Аргентине, Европе. Сегодня у нас остался только «Лязги», но их уровень невероятно низкий. Настолько низкий, что, когда несколько лет назад меня пригласили на гастрольный концерт коллектива в Индии, я еле отсидел полчаса. Ушел из зала, пока не загорелся свет, потому что мне было стыдно. Девушки танцевали в а-ля хорезмских костюмах а-ля хорезмские танцы, которые были бы пригодны в ночных клубах, но не на большой сцене.

Если мы хотим сохранить традиционные танцы Узбекистана, за организацию и развитие танцевальной школы должно взяться государство. В других странах танец представляет культурную ценность на государственном уровне. В Европе, Индии есть квалифицированные руководители, не допускающие псевдонациональный танец широкому зрителю.

— Вы были во многих странах, где воочию видели тамошнее отношение к собственной культуре, мастерство выступающих и работу педагогов. Какой жизнью живет хореографическое наследие Индии, Европы, Ирана?

— Уточню некоторый момент: в Иране танца нет. Он был до революции 1979 года. Из соображений религии танец в Иране запрещен.

Могу сравнить положение узбекского танца с индийским, потому что я писал научную работу о национальном индийском танце. По этому случаю мне пришлось тесно общаться с великими учителями, коллективами. Учитель должен передавать свои знания и умения. Мне показалось, что наши педагоги учат танцевать так: руки на месте, ноги расположены правильно, позицию танцор держит. Но учитель не выполняет свою главную задачу — передать традицию и смысл танца. Меня очень удивляет, насколько знаменитые узбекские учителя заняты посторонними делами. Это известные люди, чьи лица часто мелькают на экранах телевизоров; они сидят в жюри, у них есть свои школы, но это в большей степени бизнес. Я так думаю, человек должен заниматься одним делом. Иначе происходит суета, а в суете невозможно создать что-то интересное или детально научить танцу. Быстро-быстро показать и уехать на съемку или деловую встречу — не педагогика. В мое время педагог выкладывался в школе с утра до вечера, задерживался на работе ради результата, звал домой на репетицию, приходил к тебе домой сам. Потому что тогда они хотели передать это наследие. А сейчас танцевальное искусство больше походит на бизнес, из-за которого мы и теряем нашу культуру.

В Индии же очень ревностно относятся к деталям, технике и смыслу. Они уверены в том, что традицию нужно передать в первоначальном виде. Как танцевали пятьсот лет назад, так должны танцевать и сегодня; как головной убор сидел на три сантиметра выше правого уха, так он и должен сидеть. А у нас дают такую опасную свободу, которая еще непонятна юной танцовщице. Нужно объяснить, как пользоваться этой свободой, чтобы не причинить вред себе и искусству. Я понимаю этих девочек, у которых есть свои желания и базовые потребности. Именно из-за этого они жертвуют искусством в пользу коммерции.

С другой стороны, если есть какие-то мастера, способные передавать знания, государство должно поддержать их финансово, потому что мы живем в такое время, когда на голом энтузиазме далеко не уедешь. Без финансовых вложений именитых педагогов не заинтересовать.

— За время, проведенное в Узбекистане, вы посетили могилу Тамары Ханум. Танцовщица, стоящая в одном ряду с ней, — Мукаррам Тургунбаева. Они не только учителя, они наследие и память. Какое отношение к основоположникам узбекского танца, их памяти вы замечаете среди сегодняшних танцоров?

— Как я понял, музей Тамары Ханум находится в очень плачевном состоянии. Он в руках некомпетентного человека. Такая ситуация чревата гибелью и исчезновением музея. Пройдет несколько лет, и, быть может, уже никто не будет знать об оригинальном костюме, который Тамара Ханум получила от иранского шаха. Печально, что молодежь и даже студенты хореографического училища, танцоры театра не знают, где находится этот музей. Я в этом убедился лично. Не думаю, что кто-то посещает могилу Тамары Ханум или ее музей. На кладбище приходят только две ее ученицы. Нынешнее поколение танцоров может даже не знать, кто такая Тамара Ханум и чем она так прославилась.

И я бы хотел обратиться к нашим артистам: если вы не знаете историю танца, как вы можете передать традицию? Биографии легенд национального танца заслуживают глубокого изучения. Необразованность привела к результату, который мы сейчас видим: танцовщиц ночных клубов можно найти где угодно. На исполнителей ансамбля «Бахор» было приятно смотреть, они не танцевали так, как сейчас. В их движениях присутствовала наша узбекская душа. Я думаю, мы пришли к той точке, когда необходимо бить в колокола. Государство должно обратить внимание на состояние узбекской культуры, должно помочь возродить, вернуть потерянное.

— В США, Европе ваша труппа выступала со множеством программ, поставленных вами. Как Нидерланды, где вы проживаете, относятся к вашим работам и своему культурному наследию, в частности?

— Вообще, в Европе большое внимание уделяют людям узкой специализации. Танцор — не IT-специалист, способный работать во всем мире и востребованный в любой компании. Государство всячески поддерживает искусство, и, если в стране существуют своя культура, свои национальные традиции, их, конечно, стараются сохранить. Оказывая финансовую помощь, моральную поддержку, на западе поддерживают народное творчество, чтобы показать его миру. Все мои осуществленные проекты находили надежную опору. Несмотря на то, что я специализируюсь на современном танце, последние 15-20 лет пропагандирую узбекский танец. Осуществил много постановок, демонстрируемых на больших сценах Европы и США. Мне очень приятно, что на выступления моего коллектива приходят тысячи людей. Я не живу в Узбекистане, но стараюсь показать миру нашу архаичную культуру. Не ставлю современный узбекский танец, а показываю зрителю традиционные движения школы Мукаррам-апы и Тамары Ханум. Именно это интересно европейцам. Поэтому билеты на выступления ансамблей, сохранивших этнос, расходятся мгновенно. За полгода люди пытаются где-то урвать билет на гастроли «Березки» или грузинского коллектива "Сухишвили-Рамишвили". 

20 лет назад я снял фильм-балет «Нодирабегим», который вошел в первую четверку короткого метра, получил приз. Спустя два года его снова продемонстрировали на фестивале в качестве примера того, как за полчаса в картине можно вытащить идею. В той работе я использовал маком. Многие европейцы спрашивали меня: «Что за музыка, что за песня?». Они хотели узнать, что такое Узбекистан. Музыка и танец, вековые традиции пения сыграли в их жизни просветительскую роль. Они стали слушать наших традиционных исполнителей, ждать их приезда, посещать концерты. Любое выступление Муножот Йулчиевой проходит с аншлагом.

— Вы тесно связаны с балетом. Насколько я знаю, ГАБТ имени Алишера Навои — значимое для вас место. Что вы можете сказать о современном положении, репутации театра? Кто его актеры, танцоры, постановщики?

— На этой сцене танцевали легендарные танцоры. Я считаю, что для хореографических деятелей искусства ГАБТ должен быть храмом, но за годы независимости мы все потеряли. То есть, вы все потеряли! Сейчас труппа очень слабая. Есть таланты, но это единицы, и у них нет хорошего репертуара. Кто-то просто отказывается выступать в некоторых постановках, потому что артисты находят эти работы школьными. ГАБТ показывает балет, поставленный более полувека назад, когда все только начиналось. Танцовщики современности более информированы, осведомлены о хореографических достижениях соседей, всего мира. Наши артисты балета хотят учиться интересному и сильному танцу, освоить новую технику танца, они хотели бы открытых и компетентных педагогов. Но в ГАБТе ничего интересного не происходит. У артистов нет стимула, нет «удобрения» для роста профессионализма, коим могли бы стать новые постановки. То, чем живет ГАБТ сегодня, я бы назвал нафталинным балетом, съеденным молью. 

Я не претендую на палача классики. "Лебединое озеро", "Жизель", "Спящая красавица" должны быть в репертуаре, но на остальное смотреть просто жаль. Жаль танцоров, потративших долгие часы на этот материал. Не имея возможности показать себя в новом, более серьезном амплуа, многие танцовщики просто покидают ГАБТ, уезжают из Узбекистана. Театры должны гастролировать, ведь такие командировки — тоже стимул. Но в театре нет больших гастролей. Единственное, что я вижу, — это маленькие выезды солистов в Москву или Алматы, а основная труппа просто сидит на месте. Многие уезжают, надевают на чужбине костюмы Микки Маусов и ходят по паркам, развлекают китайских или корейских туристов.

Мне до слез обидно за такое положение театра. Ведь ГАБТ — единственный на всю страну театр оперы и балета, имеющий звание академического! Но в нем нет интересного репертуара. В конечном счете вы потеряете и тот, который есть сегодня.

Сейчас все так радуются оттепели. Конечно, благодаря Алишеру Усманову сюда стали приезжать какие-то известные коллективы, но на этом все. Поймите, такие артисты, такой репертуар должны быть у себя дома тоже. Постановки, которые могли бы претендовать на гастроли, необходимо ставить в Узбекистане, ведь здесь есть необходимый для этого материал. Но даже на государственном уровне балет уже никого не интересует. Да, начали возрождать маком, чему я безмерно рад; проводят какие-то форумы и фестивали, но это не большие проекты, организуемые фестивали — это съезд каких-то гостей, но не демонстрация культурного наследия Узбекистана широкой мировой аудитории.

Нужно создавать большие проекты, вывозить их. Почему ансамбль имени Моисеева катается по всему миру и показывает свое творчество? У нас тоже есть свое танцевальное искусство, очень красивое и уникальное. Мне бы хотелось, чтобы было как раньше, когда «Шодлик» и «Бахор» гастролировали по Европе и собирали полные залы.

— Искусство современного Узбекистана живет лозунгом: «что имеем, не храним, потерявши — плачем». Мы знаем много громких имен среди деятелей искусства с узбекскими корнями, вынужденных однажды покинуть родину. Для положительных изменений реформ на уровне государства и чиновников, на мой взгляд, недостаточно. Должно произойти что-то глубокое в головах. Как считаете?

— Когда талантливые люди выезжают заграницу, их замечают. Чужбина хочет удержать, а родина — вернуть. Но государство ничего не вложило в них изначально, ни копейки, оно получило готовый продукт. Я знаю многих талантливых людей, живущих у вас в ужасных условиях. Нет жилья, человеческой зарплаты, и, как следствие, — возможности сконцентрироваться на своей работе. Им нужно создать условия для продуктивной деятельности. Заграницей таких личностей моментально обеспечивают домом и деньгами, чтобы они могли творить и приносить пользу. Я знаю многих творческих людей, с которыми подписали в другой стране контракт, скажем, на два года. Через два года человеческого отношения талантливый артист уже не захочет вернуться на родину. Когда узбекское государство поймет, что мы теряем гениев? Эти люди получают там гражданство, живут, созидают, гастролируют, наслаждаются жизнью!..

— К сожалению, в сфере кинематографа и театра мы часто можем наблюдать просвечивающий государственный заказ. Зная нашу сегодняшнюю реальность, нет ли в этом вмешательства в чудо творческого процесса?

— Я не думаю, что выход из положения заключается в госзаказе. Хотя, замечу, не всегда в нем кроется отрицательный характер. Если мне скажут поставить балет по произведению Алишера Навои, я хотя бы смогу выбрать что-то из Навои. Не думаю, что по завершении работы государство станет вмешиваться в мою работу, указывая на «недостатки». Вы все потеряли, потому что государство как раз-таки не вмешалось. Если бы правительство было заинтересовано в искусстве, осталось бы все, что погибло после 90-го года. Лучше вмешиваться, поднимать, создавать условия. Если говорить о деталях, то не думаю, что министр культуры может делать мне замечания, хотя бы потому, что он мало смыслит в балете.

— Раньше многим мнениям было место на кухне. Два года назад люди, смыслящие в творчестве, стали говорить о проблемах культуры и искусства. Есть ли в большом кругу знакомых вам узбекистанцев примеры положительных изменений в творческой судьбе?

— Крики о проблемах искусства остаются в зоне Фейсбука. О творческой катастрофе знают близкие друзья, те, кто читает критиков, но дальше социальных сетей и тех же кухонь дело не продвигается. Я уверен, что, например, критические статьи журналиста Тамары Санаевой чиновники от культуры не хотят слышать. Узбекистан больше увлечён бизнесом, но не культурой и просвещением.

— За границей многие бизнесмены ценят искусство, нередко выступают меценатами. Надо признать, что финансовое положение Узбекистана не особо значительно, но возрастает. Есть состоятельные люди по всей стране. Существуют ли «узбекские Третьяковы» у нас?

— У нас таких людей нет. Ваши богатые бизнесмены — хапуги. Все им и для них! Зачем им собирать коллекции, приобретать картины каких-то художников? Они не понимают искусства, для этого им не хватает воспитания. Ценится недвижимость, машины, хорошие рестораны — все материальное. А вложить деньги в искусство, как мне кажется, не хватает ума. Мне непонятно, почему, живя в такой маленькой стране, они не интересуются культурой своего народа, гениями современности? Все мои проекты в Голландии финансировались частными фондами. В Узбекистане подобных спонсоров нет. Создавали какие-то фонды и форумы, но я не вижу работы этих организаций.

— Создается ощущение, что каждый небезразличный к искусству человек предоставлен сам себе. Наталья Мусина, Мариника Бабаназарова и многие неравнодушные люди в одиночку борются за искусство и культуру. Одинок ли творческий человек в Узбекистане?

— Благодаря Наталье Мусиной мир узнал о риштанской керамике и узбекском прикладном искусстве в целом. Не знали, что такое икат. Она организовывала выставки, читала лекции в США, Европе. Узбекистан, узбекистанцы должны быть благодарны ей за ее труды.

Если Маринику Маратовну не вернуть в музей Савицкого, я думаю, мы потеряем его. Почему человека, всю жизнь положившего на развитие этого музея, могут в одночасье снять с должности? Люди перелетают океан, чтобы взглянуть на коллекцию русского авангарда в Нукусе. Может быть, через несколько лет нечего будет смотреть.

Нужно советоваться со сведущими людьми, чтобы сохранить искусство. Мы теряем гурумсарайскую школу керамики. Там остался только один мастер, но он не может творить, ведь ему нужно кормить семью — он читает лекции в университете. О культуре должно задуматься государство.

— Что вы думаете о сегодняшнем Ташкенте?

— Лучше бы вы не спрашивали об этом, ничего хорошего я сказать не могу. Ташкент все-таки не в Кызылкуме находится. Он был зеленым, имел свое лицо. Сегодня Ташкент — это голый город из стекла и бетона. Ничего интересного здесь нет. Все говорили об отсутствии зелени. Я присоединюсь. Раньше Ташкент жил. Из-за дефицита развлечений люди ходят в торговые центры. В Европе я могу заказать себе чашку кофе и наслаждаться местом, в котором нахожусь. В Узбекистане туристов привозят в Бухару и Самарканд, заталкивают в автобус и увозят обратно. А в столице ничего нет. Да, Ташкент — молодой город, он заново строился после землетрясения 66-го года. Здесь были старые улочки — их уничтожают. Есть страны, в которых нет ничего своего. Например, я был в Гамбии, ездил туда на море. Нам показали три каких-то камня. Современники никогда не видели там этих камней, но история страны гласит, что миллион лет назад они там стояли. Значит, они поставят эти камни, расскажут о них, чтобы страна не была пустой и голой.

— Вы сожалеете о чем-нибудь?

— Только об одном... Я хотел отправить свою маму в Мекку, но почему-то не сказал ей об этом сразу. А когда предложил, мама ответила: «Я слишком стара. Я не доеду, не перенесу дороги».


Интервью подготовил Али Каххоров


Не упустите самое важное! Подпишитесь на наш телеграм-канал!

Поделитесь с друзьями